Дверь скрипнула,…

Дверь скрипнула, когда я входил, и запах всегда был тот же – смесь навоза, влажной шерсти и какой-то тонкой, почти сладковатой отчаяния. Охранял я этот приют, как бы это сказать… не особо полюбил. Уже пять лет. Пятый год, когда тебе в голову начинают лезть мысли, что все это, в конце концов, бессмысленно. Все эти взволнованные лица, когда приносят очередного щенка или котенка, когда плачут, умоляют о помощи. Как будто от них зависит что-то важное. Зовут меня Петр. И я здесь, чтобы следить за тем, чтобы никто не вынес собаку или кошку, чтобы не сломали что-нибудь. Ничего больше. На самом деле, это просто работа. Плачет директор, когда приходит новая беженка с осиротевшей щенкой, пытаясь убедить народ пожертвовать. А народ, в основном, просто проходит мимо, размахивая деньгами на корм. Здесь, знаешь, я видел, как люди приходят, думая, что спасают мир. Как они винят в животных страдания, а не замечают, что эти страдания – это страдания, вызванные людьми. Я видел, как они прижимают к себе маленьких котят, говоря, что им нужна любовь, а потом, когда понимают, что животное не изменится, не станет идеальным другом, от него отвернулись. Они приносят кличку, как будто это что-то значит. Пушок, Мурзик, Белка… Я называю их просто номером. Щенок номер 17, кошка номер 9. Это все, что имеет значение. На самом деле, они все одинаковые. Хотят еды, тепла, чтобы их не били. И вот они здесь, в этой серой коробке, где им дают всего и ничего, а они все равно смотрят на тебя большими, наивными глазами. Мария, медсестра, она вроде бы и старается. Но даже она не может изменить факты. Большинство животных здесь не пригодны для жизни. Они больные, травмированы, просто не приспособлены. Привозили, например, эту немецкую овчарку, назвали ее Альфой. Поврежденная, сложная, агрессивная. Ее держали в клетке дольше года, пока не умерла, отчаявшись. Это не любовь, это просто продление страдания. У нас есть старый пес по кличке Борис, он был здесь до меня. Его привезла бабушка, она умерла в соседней комнате, и Бориса никто не взял. Он просто сидит в углу, смотрит в пустоту, ждет. И это, наверное, самое печальное, что я здесь видел. Не их ожидание любви, а ожидание забытья. Я знаю, что у этих людей есть благие намерения. Они хотят сделать мир лучше, хотят помочь. Но, как говорится, желание – не все. А эти животные… они просто хотят жить. И если им не удается это сделать, то это, скорее, их вина. Они не способны понять, как этот мир работает. Я заметил, что директор всегда нервничает, когда приходится урезать бюджет. Он говорит, что все лучшее уже сделано, но это неправда. Всегда можно сделать еще что-то. Но он не хочет. Он хочет, чтобы все оставалось как есть. Чтобы приют существовал лишь как красивая картинка для туристов. Потом приходит семья. Они смотрят на щенков, на котят, и говорят, что хотят себе. Они берут собаку, называют ее Счастливчиком. Счастливчик живет три месяца. Он умирает от голода в новой квартире, где его никто не кормил. И они говорят, что это был несчастный случай. Потому что они не знали, что такое заботиться о животном. Я не осуждаю их. Я просто наблюдаю. Я видел, как часто люди, которые говорят, что любят животных, на самом деле не могут с ними справиться. Они хотят, чтобы животное соответствовало их ожиданиям, а животные не соответствуют. Они хотят, чтобы животное было послушным, умным, милым. А животные просто хотят быть животными. Но мне нечем руководиться. Я здесь просто дежурю. Я не верю в эту любовь к животным, о которой все говорят. Это скорее жалость. И жалость, как известно, – это не любовь. Это просто способ почувствовать себя лучше. Я знаю, что когда-нибудь меня уволят. Тогда я, наверное, просто уйду и забуду об этом месте. Но я всегда буду помнить этих животных. Их боль, их отчаяние, их наивные глаза. И я буду задаваться вопросом: а что, если они были правы? А что, если их любовь была настоящей? Но я не буду отвечать на этот вопрос. Я просто буду стоять здесь, в этой серой коробке, и следить за тем, чтобы никто не вынес собаку или кошку. И все.